Алик жеков знакомства москва

АЛЕКСАНДР ПЛОТКИН

алик жеков знакомства москва

секс знакомства ноглики алик жеков знакомства москва азербайджанский клуб знакомств форум знакомств краснодар всем мире. О проекте | Связаться. У Тани был сын Алик и муж, носивший странную фамилию Товт. его обязали через ЖЭК, – перевез тещу, получил лицевой счет, и через три дня Однажды даже, был такой грех, он бегал под этой маркой в универмаг « Москва», .. Главной его силой были связи, многолетние знакомства. Москва, район Матвеевская, дом 3, корпус 8, квартира Жилая Отец первый раз высовывает нос из пенала: «Алик (он ничал при знакомстве с вновь приходящими: «Алексис, потомственный Сегодня ЖЭК до восьми.

Ему поебать на тупое быдло, которое смотрит его шедевры, хотя он твердо помнит - аудиторию, бля, надо любить. Потому что каждый десятый из этих пролетариев, избавившись от нервного тика, пойдет и купит бутылку продвинутой химии, половина цены которой уйдет обратно в эту рекламную мясорубку, складываясь потихоньку в новую иномарку, новую квартиру и отпуск на Багамах для этого подонка.

А вот летит на высоких каблучках безымянная копирайтерша. Сердце ее стучит так, что пульс становится вдвое выше IQ. Все, что на ней надето, отбрасывает в разные стороны блики от логотипов известных марок.

Эти шмотки ей привозят под видом супермодных тетки в джинсовых комбезах, каждую неделю летающие чартером в Римини, где они закупают с засиженных молью складов все то гавно, которое в приличном обществе носить уже не принято два года как; но она этого не знает, и потому горда.

Трифонов Ю.В. Обмен

Каждый день она ходит в солярий, каждую неделю - в косметический салон, а укладка прически утром занимает у нее два часа. Венчает ее оправа с простыми стеклами, которая стоит как подержанные Жигули и придает ей умный вид, хотя в очках и неудобно в обеденный перерыв сосать хуй начальника отдела.

Вот ползет, с трудом переставляя ноги, директор сетевого рекламного агентства. Его харя лоснится благополучием, позади него двое телохранителей тащат позолоченную бошевскую электрофрезу, которой он время от времени пилит бюджеты крутых брэндов.

истории остальные новые :: Все дни мая

У него все заебись, и даже простатит его не беспокоит, поскольку каждый день он прилежно ебет в своем кабинете телок, взятых им за длинные ноги, подтянутые жопы и большие сиськи на должности аналитиков рынка, копирайтеров, режиссеров и четырехзначные оклады. Чувство недопетости хором преследовало Антона все годы после Чебачинска, а стремительность исчезновения этого обычая сильно его огорчала. Как он завидовал, когда в Мюнхене на пивном празднике Октоберфест в огромном павильоне три тысячи полупьяных немцев дружно и согласно запели какую-то старую баварскую песню — и все до единого знали её слова.

Проходя, Антон приостановился в дверях. Запели песни военного времени, их Антон, как всё его поколение, дети радио, знал хорошо. Одна из самых первых таких песен, которую Антон запомнил, была про коней. Коней Антон любил, у них в это время жил Мальчик, в песне же содержались интересные лошадские сведения, но много было и не совсем ясного. Шлях — дорога, это Антон знал: Возле Каменухи, за речкой, были каменистые тропинки, но они были кривые и узкие, пролетать по ним на конях навряд получилось.

Видимо, передовой из песни — передовее других или конь у него всех. Первое слово было самое красивое, а от непонятности — ещё красивее. Гурка, когда проходил мимо стоящего у ворот Мальчика, всегда пихал его кулаком в бок и говорил: Профессора это очень развеселило.

Про коней дома вообще говорили много — и в войну, и. Дед считал, что коня изничтожили рано. Многотонный трактор, ездя по полю, уплотняет землю, разрушая структуру почвы; вот если б плуг ходил один — это была б настоящая революция. Василий Илларионович, напротив, полагал, что где коней сохранили — везде зря.

А что в шахтах у нас до сих пор сохранилась лошадиная тяга и коногоны — так это только из-за нашей дикости: После таких разговоров он пел жалистную песню: Так вроде не поют её. Красноармейца было жалко, как и комсомольца из другой песни, умиравшего возле ног вороного коня. Были и ещё хорошие песни. Одна имела два припева.

Чтобы исполнялись в очередь оба припева, всегда следил отец. Однажды на банкете он поразил коллег знанием текстов. Больше всех удивлялась подвыпившая старая стукачка Мария Сергеевна: Откуда вы эти песни знаете?

Ведь в глубине души, сознайтесь, вы антисоветчик! Эту фразу она произнесла вскоре и на парткоме, утверждавшем кандидатуры на очередной съезд славистов в том числе и не членов партиии Антона не пустили, хотя доклад его был опубликован в сборнике советской делегации.

На первый свой конгресс — в Германию, где он позавидовал хоровым традициям баварцев, Антон поехал только в начале перестройки. Заводилой была бабка, а народная песня, как теперь знал Антон, изгонялась из обихода русского дворянства уже с начала XIX. Только в университете, почитав собрание Киреевского, послушав записи настоящих народных хоров, он к фольклорным песням помягчел.

Но всё же продолжал считать, что лучшие русские народные песни сочинили Дельвиг, Мерзляков, Никитин, Суриков — как лучшую былину написал Лермонтов, а сказку — Аксаков. Вагонной тётки тоже хватило только на то, чтобы спеть, как степь попротянулася.

Эта песня его всегда волновала; он обрадовался, когда услышал, от известного музыкального педагога, вдовы одного академика, что это сочинение обладает высокими мелодическими достоинствами.

Сколько раз слышал её Антон, не раз слышал и пародию: Только недавно Антон узнал, что сульфидин считался тогда противозачаточным средством. Но и сам он, вспоминал Антон, делал в детстве нечто ещё более странное, то, что теперь никак не мог себе объяснить: В конце сатиры использовались самые лучшие строки: Крокодильско-огоньковским авторам идея, видимо, понравилась, потому что вскоре Антон нашёл там ещё одну политсатиру, переиначивающую тот же источник: В этот час, ещё не поздний, по Монмартру янки шёл.

Генерал, понятно, пиджака не вернул. Привыкнув всем делиться с дедом, я спел ему обе переделки тем же высоким альтом, которым пел оригинал под аккомпанемент его скрипки. Уже в конце первой песни я понял, что делаю что-то не то: Пародий, переделок дед вообще не понимал и не принимал.

Меня ж подмывало демонстрировать свои именно. Помолчав, дед сказал нечто совсем не на литературную тему: За прошедшие годы дед не помягчел.

И, как тогда, посмотрел как на чужого. Пародии Антон бросил писать после того, как Атист Крышевич процитировал ему измайловскую пародию на Бальмонта: Антон потом разглаживал смятые листы, журнал ему очень нравился. Там были замечательные рисунки Бор. Над ним всяко-всяко измывались, к хвосту привязывали бомбу, рука с американскими звёздами на обшлаге держала его за ухо или ошейник, дядя Сэм бил его длинным кнутом. Выглядел этот с печальной мордою, тощий, кожа да кости, лев очень несчастно, его было страшно жалко, а вместе с ним и бедную Британию.

Другой художник, Сойфертис, фамилию имел красивую, но картинки рисовал страшные: Обе руки тоже в крови — по локоть. Через много лет, в разгар инфляции Антон прочёл эти стихи в одной московской компании и сорвал бешеный аплодисмент. Ликованье всюду — в стане и в бригадах полевых.

Ночь проходит в забытье неверном, Красный отблеск лежит на траве. А Марины отец в сорок первом Пал на подступах ближних к Москве. В библиотеку записывали с 7-го класса, а чтобы до этого ему там брал книгу кто-нибудь из взрослых, как-то никому не приходило в голову; родители не раз ездили в Москву, но тоже почему-то не догадывались купить ему что-нибудь из книг.

Нина Ивановна на день рождения подарила том Пушкина, а сам себе он подарил большой однотомник Некрасова, и скоро знал их наизусть. У Петьки Змейки был Лермонтов, и он иногда давал его Антону, но ненадолго.

Поэтому Лермонтова Антон знал хуже. Всю жизнь, когда он не читал или писал, а шёл, бежал на лыжах и так, плыл, ехал, строгал, сверлил, копал, косил, в его голове полоскались стихотворные строки.

И хорошо ещё, если это были действительно стихи. Но чаще всего всплывало: Интересно, что было бы, если б в доме стоял Брокгауз? Я мог бы, наверно, постигнуть другое, Что более важно и более ценно, Что скрыто от глаз, но всегда несомненно.

Дома в Москве уже всё было по-зимнему… Зима была ни при чём, но когда он избавится, когда я избавлюсь, избавлюсь ли вообще и надо ль избавляться от этих мириад строк и стихов, которые толпятся в голове и непрошено всплывают по всякому поводу и без всякого повода.

Но как можно, увидев в своей тарелке мозговую кость, не вспомнить: Как-то Антон даже написал об этом стихи. К стихам своим он относился плохо, никому их не читал и каждый раз обещал себе больше не писать, но они время от времени всё равно возникали. Родился он в деревне Андреевка под Бежецком, происходил из однодворцев, но уже его отец был обычным мужиком, членом общины, участвовал в переделах наделов.

Дед общиной вообще, а особенно этими переделами тяготился, своим умом дошёл до мысли, что они тормозят развитие земледелия — кто ж будет лелеять полосу, которая через пять-семь лет отойдёт неведомо кому. Ещё до столыпинских отрубов он подался в Москву, овладел мастерством сначала ольфрейщика, а потом позолотчика; с бригадой таких же, как он, тверских мужиков золотил-реставрировал купола храма Христа Спасителя.

После Рождества артельный шёл в банк, там ему выдавали два пуда золота, он клал его в свой сидор и в сопровождении жандарма на пролётке вёз в подвал храма, где была мастерская. Метод был старинный и простой. Мастер изучает свой участок купола, каждый его сантиметр, прикидывая, как ляжет золотое покрытие. Поверхность ровняет, инструментов готовых нет, не угадать, какой понадобится на морщину, который — на пазуху, делает нужные сам, золотильщик всегда ещё и слесарь-инструментальщик.

Наносит слой грунтовки; золото вручную раскатывает до тонкости папиросной бумаги и этим листом обволакивает малую палестинку на куполе, разглаживает ладонью, потом пальцем — не дай Бог под листом останется пузырёк воздуха. Плёнка получалась гораздо более долговечная, чем при позднейших технологиях, ей не страшны были ни дождь, ни лёд, ни главные враги куполов — вороны, которые любят съезжать с них, как дети с ледяной горки или как самолёт с авианосца, царапая при этом позолоту когтями.

Была такая позолота как будто рассчитана и на кислотные дожди — старые мастера смотрели на века вперёд. И не торопились, техника эта была медленной, над главным куполом возились лет пятнадцать, до самой первой мировой войны.

И золотить купола не пятнадцать лет, а пять? К каждому жандарма не приставишь. Эти четверо были свои, проверенные. Сусальное золото — оно липкое, к пальцам пристаёт легко. Прихожане храма, конечно, мастеров не знали, хотя те всегда ходили кто к ранней заутрене, кто к вечерне, но с дедом Иваном кланялись. Известен он был тем, что как-то после одной из служб на Страстной неделе Шаляпин, отпев своё и садясь в сани, сказал, продолжая разговор, своему спутнику: В первую мировую он был участником Брусиловского прорыва.

Когда взрывали храм — тогда делали это ещё не скрываясь, — дед пошёл смотреть. Его уговаривали остаться дома — не послушался. Видел, как в три секунды осел с неба к земле Храм; с Каменного моста была видна как раз та часть большого купола, которую десять лет золотил. После взрыва дед слёг, болел, долго не могли определить чем; через год выяснилось: В семье были уверены: Малахитовые колонны из храма установили в клубной части здания МГУ на Ленинских горах; сколько Антон там ни бывал, неприятное ощущение при их виде не притуплялось.

Вечером предстояло важное мероприятие — рассказы дочке перед сном. Это был целый особый институт; круг тем определился давно: Наибольшим успехом пользовался последний цикл; к школе Даша знала чебачинское детство Антона не хуже, чем он — виленское прошловековое дедово. Да и сама традиция шла от деда.

Сколько нам еще терпеть это хамство?

Дедовых рассказов Антон желал страстно, думал о них и перебирал их в памяти, уже часов с восьми вечера спрашивал деда: Отрывной календарь на год висел у деда над тумбочкой. Так как в обозримые годы другого не предвиделось, дед странички не отрывал, а загибал вверх, под растянутую проволочку. Перед тем, как идти в тёмную комнату, где уже был уложен Антон, дед прочитывал листок и рассказывал про тех, кто там упоминался: Когда до французской революции добрели в школе, отец рассказал Антону, что машина была названа по имени её изобретателя, доктора Гильотена, которому и отрубили голову при её посредстве.

Мысли о том, что думал доктор, когда его голова уже была надёжно зажата в специальном приспособлении его собственного изобретения, мучила Антона годами; на втором курсе он, узнав, что легенда не подтвердилась, сочинил стихи и послал их в Чебачинск — в это время ему ещё нравились собственные стихи: Сиял в вышине треугольник, и мазали салом пазы.

алик жеков знакомства москва

Его равномерная сила правдивей, чем взмах палача. Тема продолжала беспокоить его и потом, подпитываясь новыми материалами, например предсмертным письмом Камилла Демулена своей жене: Я чувствую, как берег жизни удаляется от. Я ещё вижу её, мою обожаемую Люсиль! Мои связанные руки обнимают тебя и моя отрубленная голова ещё смотрит на тебя угасающими глазами! Когда падающий нож отделил голову от тела, этот экспериментатор назвал казнённого по имени.

Голова подняла веки и взглянула ему в лицо. Через несколько секунд он снова позвал несчастного и тот опять открыл глаза, в которых застыл нечеловеческий ужас.

Сколь огромны различия меж людьми. Один японец придумал маску, надеваемую на рыбью морду, чтобы повар не видел выраженья глаз умирающей рыбы. Утром Антон отгибал из-за проволочки обратно листок, чтобы проверить: Если нет, упрашивал деда дополнить после обеда, когда они лежали на его топчане.

Часто попадались лица, про которых дед совсем не рассказывал: Некоторые особенно понравившиеся истории он просил рассказать ещё раз, и ещё, и дед послушно повторял, а если забывал какие-нибудь подробности, Антон перебивал: Впервые об этом пароходе я услышал, видимо, в шесть лет — как раз тогда я увлекался дурацкой игрой: Особенно потрясал оркестр, игравший на верхней палубе до конца, когда нижние уже погружались в пучину океана.

Много лет до боли в глазах я вглядывался в выцветшие портреты-медальоны восьми музыкантов с их инструментами на пожелтевшей вырезке из английской газеты: Hartey — Band master, G. Krins — Violin, фамилии остальных было не разобрать. Они не побросали свои скрипки и трубы и не пробовали спастись. Антон выписал имена на особенную бумажку, чтобы всем их сообщить; он не знал ещё, что старые газеты хранятся в крупных библиотеках; но не знал он также и того, что подшивки те редко кто листает и имена этих людей погребены в них столь же надёжно, как их тела в пучине Океана.

Эпизод навсегда остался в сознании Антона эталоном беспримесного высокого героизма. Играть в оркестре атакующего полка или на холме, среди разрывов, — тоже мужество. И всё же — ты среди своих, с надеждой на победу, под знаменем.

В теперешний свой приезд Антон развлёк деда двумя вычитанными из польского журнала историями на волнующую тему. Недавно где-то в Северной Атлантике с борта лайнера увидели в прозрачной вершине проплывающего мимо айсберга что-то чёрное.

Не поленились спустить шлюпку. Это был вмёрзший в лёд официант во фраке и галстуке бабочкой. В кулаке он сжимал салфетку с надписью: Видимо, кельнеру удалось взобраться на тот самый айсберг, который потопил корабль века. Это, писал автор заметки, сильно меняет наши представления о сроках существования ледяных гор — оказывается, они могут жить более полувека, а может и дольше.

Вторая история, предупредил Антон, припахивает мистикой. Это мы в нашей глуши любим, — сказал входя Егорычев. Прослышал о госте и собрался.

Извините, я прервал. Старый шахматист, а в последние сорок лет огородник-тепличник, ходил уже с приволочкой, но взгляд его был жив и ясен. Дальше совпадений ещё больше и они детальны, я их специально выписал. Соревнователи — люди одной культуры, с одною мифологической базой.

И кто помнит про это? Между той катастрофой и нынешними пролегли две мировые войны, революции, лагеря на всех континентах и много чего ещё. И всё это — в пределах одной человеческой жизни. Но как обесценилась эта жизнь. Больше всего и тогда, и много позже Антон любил дедовы рассказы о молодости, его жизни в Вильне. У нас — Попов. Венчались дед с бабой в Пятницкой церкви, той самой, в которой Пётр Великий крестил Ибрагима Ганнибала и венчался сын Пушкина; видывал дед и самого Григория Александровича, служившего в виленской судебной палате, был на его похоронах как раз накануне бунтов девятьсот пятого года.

Семинаристом он пел в церковном хоре на отпевании Помпея Николаевича Батюшкова, брата поэта. Приглашали деда часто — и. Гермогену очень нравились его высокие ноты в чине отпевания. После литургий он любил бродить по кладбищам и запомнил разные забавные эпитафии. То, что дед видел сына Пушкина и брата поэта — предшественника Пушкина, Антона не удивляло: Через Антона дедовы истории перекочевали к дочке Даше, но только некоторые — то, что поражало мальчика сороковых, было ей не удивительно: Не впечатляли современное дитя и новейшие открытия зоологов: Не поражали её и путешествия, хотя Антон серию сильно модернизировал, заменив Ливингстона и Нансена на сэра Фрэнсиса Чичестера, Тенцинга и Дмитрия Шпаро.

Совершенно не могла слушать Даша любые рассказы про охоту: При всей своей любви к абсурду не приняла песню, которую так весело распевали в Антоновых туристских компаниях: Его по морде били чайником, его по морде били чайником, он научился танцевать. У крокодила морда длинная, у крокодила зубы острые, он не умеет целовать. Когда в телевизоре львы ели антилопу, она отворачивалась: В турлагере приз выиграла острота: Все смеялись; Даша сказала только: Идиллические съёмки домашних уток вызывали реакцию неожиданную: Кормят, разрешают маме-утке учить нырять.

Неожиданный успех у Даши имела история, которую рассказал Антону Натан Эйдельман в ресторане после вечера встречи выпускников истфака. В революционном Петрограде матросы, реквизируя жилфонд, в дальних комнатах брошенного особняка обнаружили древнюю старушку перед клеткой с попугаем. После второй бутылки Мирзоев дает на третью… Зато после работы в казарме расслабиться не дадут. Старшина Зубков зорко следит за всеми.

алик жеков знакомства москва

Иди сюда, я тебе дам дело! Читающий книгу вызывает неприязнь и раздражение не только у Зубкова. Читает, по мнению работяг, тот, кто хочет в жизни увильнуть от тяжелого физического труда. Слабых и недотеп затравливают иногда до смерти. При мне в нашей части повесился татарин Енишерлов. То и дело возникают немотивированные стычки и драки с гражданскими. Понять эти эксцессы можно только глядя изнутри самого клокочущего котла ненависти. Раз в полгода министр обороны издает приказ о демобилизации и об очередном призыве.

Напечатанный в газете этот приказ зачитывают до дыр, всем не терпится подержать газету в руках. Под горячую руку лучше не попадаться никому.

Офицеров в роте почти не. Ротный — капитан Живов, пожилой, с бабьим лицом, к гешефтам Зубкова, возможно, отношений не имеет, но смотрит на все сквозь пальцы. Жаловаться ему или более высокому начальству никому не приходит в голову. Сложившийся прядок офицеров устраивает.

Лишь бы внешние формальности соблюдались. Так, я на своей телогрейке вытравил хлоркой протестную надпись Homo sum. Но я еще долго ходил с полустертой надписью. О вводе войск Варшавского договора в Чехословакию мы узнали, как и большинство граждан, из газет и радиопередач. Мы их освободили, а теперь они хотят впустить американцев! И вот, в очередное увольнение в Москву, я, в военной форме, приезжаю на Автозаводскую. Захожу в захудалый московский подъезд, где на перекрытиях и потолках висят обгоревшие спички.

Неужели историк Якир, сын реабилитированного командарма Ионы Якира живет в таком убогом подъезде? Звоню в квартиру На пороге мужчина в трусах, с выступающим животиком, буйной шевелюрой, с умными, хитроватыми и проницательными глазами. Вы — Петр Ионович Якир? И работу вашу знаем. В одной комнате Таня Баева, щебеча, стрижет Илью Габая.

Во второй комнате лежит мама Петра Ионовича Сарра Лазаревна. Хозяйка Валентина Ивановна — простая русская баба — приглашает на кухню к столу. В квартире повсюду книги, на столе пишущая машинка, шуршат папиросной бумагой рукописи самиздата. Через некоторое время чувствую себя как дома. Хозяин, обаятельный, жизнерадостный, встречает новых гостей, живо ведет беседу. Получаю пачку машинописных работ.

Народная тропа в этот дом не зарастала. Сюда стекались все новости правозащитного движения, весь столичный и провинциальный самиздат. В одном из этих домов я впервые увидел знаменитый позднее портрет летнего Солженицына с бородой. Побывал и в однокомнатной квартире у Кима на Рязанском проспекте. Там тоже толпился народ, циркулировал самиздат. В увольнения я первое время ездил в военной форме. А так как верхней гражданской одежды у меня в Болшеве не было, я выпустил из-под рабочей телогрейки красный свитер, повязал шарф — и мало ли кто в России ходит в телогрейке, кирзовых сапогах и в солдатских галифе!

В таком чудном виде я ходил по Москве. Дважды был на выставках: Зачем-то искал югославское посольство хорошо, что не нашел.

Осень 68 года стояла теплая. Опять приезжал отец — приободрить, поговорить с моими начальниками. Но капитана Живова он не застал, а великий Зубков пообещал, но так и не удостоил отца встречи.

Он только зря промерз на КПП. Впрочем, как впоследствии стало ясно, Зубкову персонально было поручено присматривать за мной, и встреча с отцом не входила в его планы. После отъезда отца и нерадостного Нового года я затосковал и решил хоть как-то изменить свое положение.

Все было натурально вплоть до раны на голове. Информированный Зубков выражал сомнение, но медики настояли на своем, и на несколько дней я был помещен в госпиталь, здесь же, в Болшеве. Я понял, что никому, даже вездесущему Зубкову, сейчас не до меня и решил: Конечно, это была чистая авантюра, но уж очень тяжело давил на меня стройбат. В своей полувоенной форме, недавно демобилизованного солдата, добрался до Курского вокзала. Кассы тогда были где-то внизу, там толпилась разношерстная публика, многие были одеты не лучше.

алик жеков знакомства москва

Приезд вызвал радостный переполох, но и тревогу родителей. Отец лежал в больнице на обследовании, и я первым делом пошел к. Потом поехал в верхнюю часть города, к Купчинову. Евгений к этому времени познакомился с Владленом Павленковым и был настроен довольно оптимистично.

Было время студенческих каникул. Жильцов молча держал большого плюшевого медведя, а Бухалов театрально воздел кверху руки: Дай обнять тебя, Виталий! Я не мог тогда предполагать, что уже в июне Жильцова со сломанной ногой прямо из больницы увезут на Воробьевку. Организовать дружескую встречу мне не удалось. Приехал лишь Лев Гузеев он снова жил в отцовской квартире с телефономрассказывал анекдоты и пил пиво. На следующий день мы с Тамарой Шаманиной съездили на электричке в Правдинск к моим друзьям Мокровым, где нас тепло встретили.

А еще через день, захватив гражданскую одежду, я вернулся в Болшево. Переодевшись, явился в медсанчасть, отдал свою справку. Меня не хватились, но, конечно, потом через КГБ о поездке стало известно.

знакомства на lemastober.tk

Доказать однако ничего было. В феврале меня в числе нескольких человек перевели на работу в Калининград теперь Королев. Там при рабочем месте у меня образовался некий закуток, что-то вроде крохотной каптерки. Я стал хранить здесь книги, свои записи и первые, довольно слабые стихи.

Можно предположить по дальнейшим событиям, что чекисты сами предоставили мне возможность устроить такое уютное место. В марте разгорелся советско-китайский конфликт на полуострове Даманский. Сначала сержанты, а потом и остальные стали писать рапорты с просьбой направить их на Даманский. Никто из офицеров и сверхсрочников рапортов не писал. Две ночи он ночевал в нашей казарме, мы ходили с ним в фотографию, фотографировались в военной форме и в гражданской.

А в выходной поехали в Москву, где он был впервые, и я провел его по самым интересным местам в центре города. Поговорить приватно нам не удалось. В комнатку при КПП за мной следом пришел один из делающих карьеру ефрейторов. Его обязали быть при разговоре и доложить, о чем шла речь. Такого раньше никогда не было! Несколько минут на сборы, я ни с кем толком не попрощался.

Обидней всего было за томик Пастернака из Малой библиотеки поэзии. Письмо было перлюстрировано и произошло вот. Бумаг и книг в моей каптерке Володя не обнаружил.